Актуальные темы

ПАРАДОКС ПАВЛЕНСКОГО И РЕЛИГИЯ ПРОТЕСТА

ПАРАДОКС ПАВЛЕНСКОГО И РЕЛИГИЯ ПРОТЕСТА ПАРАДОКС ПАВЛЕНСКОГО И РЕЛИГИЯ ПРОТЕСТА 4

Часть вторая — Язык тела и теология травмы

Любой протест вызван травмой, психологической или физической. Травмированное истязаемое тело – ключевой символ христианства, в центре которого оклеветанный, оплеванный, избитый и распятый Бог. Телесная травма – и ключевой образ акционизма, с Марины Абрамович – до Петра Павленского. Примеров много.

Христос, добровольно принявший телесные страдания и казнь; его последователи, истязавшие свою плоть в подражание ему; акционисты, использующие собственное тело как художественный материал, — все они испытывают пределы физической боли, телесных мук, бросают вызов инстинкту самосохранения. «Когда я что-то делаю, я преодолеваю себя, — говорит Петр Павленский. — Происходит какая-то трансгрессия. Я раздвигаю какие-то рамки». Зачем?

Для того, чтобы ответить на этот вопрос, важно понять, с кем себя отождествляет и чего пытается достичь тот, кто провоцирует людей на насилие или прибегает к самоистязанию. Христос, согласно традиционному богословию, отождествляет себя со всем человечеством, и покорно предает себя неправедным судьям, лжесвидетелям, отвергает защиту и переходит на «регламент молчания» — чтобы освободить человечество от власти греха.  Распятие в схоластической традиции рассматривают как «заместительную жертву», то есть страдающее тело невинного Христа – это собирательный образ человечества, казнимого за свои грехи. Тайна сия велика есть.

Петр Павленский отождествляет себя с жертвами государственного насилия, у которых отняли

·       свободу слова (акция «Шов»);

·       силу и независимость («Туша»: скорчившееся тело внутри колючей проволоки);

·       достоинство («Фиксация»: тело, прибитое к Красной площади, то есть добровольно отданное власти);

·       право на сопротивление диктатору и на солидарность с Украиной («Свобода»: «переигрывание» Евромайдана в Петербурге);

·       на суд над палачами («Угроза»: поджог двери ФСБ).

Травмированное тело Павленского – это собирательный образ искалеченных, оклеветанных (как Евромайдан и Олег Сенцов), беспомощных, изможденных и отвергнутых. Петр добровольно отдает себя в руки беззакония, лжесвидетелей, и, как написали в одной светской газете, «принимает обет молчания». Зачем?

Ответов может быть много. Но, в первую очередь, для того, чтобы освободить людей от страха: «Мы должны пересмотреть наше отношение к животному инстинкту страха. С помощью этого инстинкта аппараты власти управляют нами и лишают нас жизни». Он в одиночку бросает вызов репрессивной машине (так и просится аналогия с Давидом и Голиафом), ломает «культурный код страха», убеждает, что человек должен быть не объектом государственных манипуляций, а деятельным субъектом, для которого само государство – объект трансформации. Так и хочется перефразировать знаменитую максиму Серафима Саровского: «Обрети мир в душе, и тысячи вокруг тебя спасутся» на «Обрети бесстрашие в душе, и тысячи потеряют власть над тобой».

О мистическом воздействии последней акции Павленского хорошо написал философ Дмитрий Ахтырский: «Мне кажется, акции, подобные той, которую устроил Петр Павленский, имеют мистическое измерение. Они пробивают брешь в какой-то броне, которая закрывает от людей свет высшей реальности, истины, свободы, любви. Они становятся символами освобождения. Я смотрю снова и снова на фотографию, на которой вижу худощавого человека с канистрой на фоне горящих дверей – и мне становится просторнее, словно очищается воздух. Словно рассеивается мгла, которая столько времени ткалась – из которой соткано самое страшное здание России. И верится, что оно вместе с этой мглой растворится в лучах рассвета».

Елена Волкова

Вам также может понравиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Антибот: сложите картинку